dimastyi
Димастый
Я открываю глаза и меня окружает густой плотный туман. Вокруг тишина и первое ощущение, что я нахожусь в каком-то бункере. Пытаюсь подняться, но мои руки крепко привязаны за запястья к кровати.
Движение скованы и особо не развернешься.
Пытаюсь осознать, где нахожусь, но нет никаких предположений. Стараюсь освободиться от пут, но руки привязаны крепко накрепко. Через несколько минут борьбы оставляю это бессмысленное занятие. Окружающий меня туман никак не рассеивается и я, пытаясь обратить на себя внимание, пробую хоть до кого-нибудь докричаться. Но всё тщетно. Постепенно вокруг прорисовываются какие-то смутные очертания предметов, но никакого понимания, где я нахожусь, не приходит. Все по-прежнему расплывчато и размыто. Вновь громко кричу и в конце концов слышу шаги. Испытываю некоторые облегчение и откуда-то из пустоты слышу раздраженный женский голос, – Чего кричишь? Ну хоть кто-то! Спрашиваю, что со мной и где нахожусь, на что получаю короткий ответ в реанимации. Пытаюсь выяснить сколько времени и прошу развязать меня. В ответ, – 3 часа ночи и хватит шуметь, и удаляющийся шаги. Еще некоторое время пытаюсь развязаться, но, понимая что бинты стягивающие мои запястья врезаются еще сильней, в конце концов оставляю это занятие и проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь и понимаю, что рядом кто-то есть. Мои руки развязаны. И это хорошо, но, несмотря на то что вроде бы стало посветлей, все вокруг продолжает пребывать в тумане. Различаю некий силуэт и слышу женский голос. Она представляется мне заведующей неврологического отделения. Говорит, что я нахожусь в реанимации, но что со мной они пока не знают и мне необходимо сделать пункцию из спинного мозга, чтобы взять анализ. Поначалу отказываюсь, так как меня это несколько пугает, но находясь в тот момент в состоянии полной растерянности, соглашаюсь.
По прошествии некоторого времени ко мне возвращаются, чтобы взять пункцию. Все происходящее мне не особо приятно, но в итоге процедура сделана. Я вновь остаюсь наедине с самим собой, с мыслями, которые слишком размыты и разрозненны. Так проходит день и наступает вечер, а затем и ночь.
Размышляя позже я пришел к мнению, что, видимо, меня привязали к кровати из-за того, что я сопротивлялся помещению меня в реанимацию. Уже потом, ощупывая свои руки, чувствовалось что все костяшки пальцев побиты, в ссадинах и местами в запекшейся крови.
Многое из тех дней затерялась где-то в глубинах моей памяти, так что некоторых моментов уже не упомнить.
Все превратилось в нарезку каких-то кадров, последовательных, но все же неполных. Но и этого вполне достаточно.
Утром с жадностью накидываюсь на бутерброд с маслом и сыром, кашу и некое подобие чая, а часами позже возле меня вновь оказывается заведующая отделением неврологии.
Ничего доброго вы ее голосе нет. Я ощущаю себя словно на допросе. Получены результаты анализов, – говорит она. И ты знаешь что у тебя? Я уже весь в напряжении. У тебя в крови золотистый стафилококк, а такое бывает только у наркоманов. И вновь голосом строгого прокурора, –Признавайся, ты колешься? Что ты принимал перед тем, как тебя положили в больницу?
Я ожидал услышать от нее что угодно, но только не это и нахожусь в некотором шоке. Какие, нахрен, наркотики? Она, видимо, приняв мое оцепенение за испуг, продолжает говорить что-то еще, но я ее уже не слышу. Слезы заполняют мои глаза.
Уже после мне рассказывали мои родители, что она встретилась с ними и сказала, что ваш сын возможно наркоман, просто вы об этом не знаете. Такое бывает. Состояние очень тяжелое, а на вопрос родителей, что же делать – ответ – ставьте в церкви свечку. Ничего обещать нельзя.
Итак, рядом с моей кроватью появился какой-то агрегат, для обновления моей крови. В шею и в район паха вставили по трубке и аппарат начал свою работу. Он мирно гудел день или два, видимо, забирая мою кровь и, очистив, закачивал ее обратно.
При всём этом я ни до, ни после не чувствовал никакого дискомфорта, каких-то недомоганий. Единственное, за все две недели пребывания в реанимации была слабость и постоянно очень хотелось есть. Так что ни я, ни, видимо, кто-то еще точно уже никогда не скажет было ли у меня что-то опасное или же нет. Но, опираясь лишь на внутренние свои ощущения – мое состояние, если не считать высокого сахара крови, было очень даже стабильным и хорошим. Так что, о каких наркотиках шла речь и кто их в действительности принимал, и почему врач может позволить себе такое общение, можно только лишь догадываться.
Так прошла неделя, а я всё продолжал находится в реанимации. Трубку из паха удалили, но оставили в шее, через которую в меня что-то вливали. Судя по итоговой выписке – вливали много чего. И непонятно для чего.
Уже потом, после всего этого ада, когда я был вне реанимации, у меня полностью на руках и ногах отслоились все ногти. За две недели я похудел на 14 кг, с 70-ти до 56-ти. Вся микрофлора моего ЖКТ была уничтожена. Но это было потом.
Через неделю меня перевели в другое помещение реанимации - почище, посветлее и поуютнее. Естественно, не за просто так. Сменился фон, но персонал остался прежним. И если некоторые из медсестер были вежливы и настроены доброжелательно, то были и те, правда в меньшем количестве, которые не скрывали хамство и грубость. Их смены я очень не любил, Но выбирать не приходилось.
В те же дни меня осматривали и местные окулисты Семашко, но и они ничего толком не могли разъяснить. Только лишь назначили капли, которые мне первое время постоянно забывали делать и приходилось каждый раз напоминать, а несколько позже и очень болезненные уколы в глаза. Эти процедуры и продолжали делать до выписки из реанимации. Что-то говорили про кровоизлияние в глаза, но что с этим делать, они, по-видимому, не знали и всё также продолжали колоть уколы.
Уже потом выяснилось, что хорошо было бы сделать УЗИ глаз, но в больнице не было соответствующего оборудования.
Так проходили дни, день за днем, час за часом, минута за минутой. Я не особо понимал, что я здесь делаю и что делают со мной. Никто ничего не комментировал и не объяснял.
С утра я просыпался очень рано и хотел есть, но до завтрака было ещё часа 2-2,5. Я терялся во времени, ожидание непонятно чего сильно давило. Я был отрезан от родных и близких мне людей.
Я оставался наедине со своими мыслями и в те дни многое было обдуманно, хотя в размышлениях было много путаницы.
В один из дней перед сном, видимо, из-за долгого состояния неподвижности тела, у меня сильно свело плечи и шею. Я практически не мог пошевелиться, все затекло. Пытался кое-как размять их руками, но мне это плохо удавалось. Тогда я позвал медсестру и попросил хоть какой-то помощи, на что мне лишь предложили сделать укол. Я отказался и попросил хотя бы стакан горячего чая. Пообещали, но после этого в течение двух часов я его просил неоднократно, но так и не дождался.
Из-за сведенных шеи и плеч никак не удавалось уснуть, хотя приближалась ночь. Меня спасла пришедшая на смену медсестра. Не знаю, как ее звали, но она одна из немногих медсестер, которая относилась к пациентам по-человечески с добротой и участием. Я ей очень благодарен. Только такие люди должны работать в подобных сферах, хотя, и во всех других. Она не просто принесла мне чай, а сказала, что у нее с собой есть хороший чай, хоть и в пакетиках и заварила его мне. Организм согрелся, спазм ушел и я мгновенно уснул.
В один из дней я услышал голос мамы, не во сне, а на яву. Хотя, это был словно сон. Никого из родных я уже давно не видел и не слышал. Временами, правда, передавал им некое подобие записок, нацарапанных кое-как по памяти. И вот мама со мной рядом, ее ладонь в моей ладони. Неописуемый момент счастья и радости. Протягивает мне сотовый, я слышу голос папы. Один из врачей разрешил ей посетить меня. Мы общаемся с мамой, но не долго, словами всего не выразишь, да и время посещения ограничено. И тогда я спрашиваю у мамы, – Неужели я тебя больше никогда не увижу?
Днями позже мои передают мне плеер и он радует и скрашивает длительные минуты ожидания неизвестно чего.
Выписка моя как-то затягивается, у врачей нет ясного понимания что со мной и, по-видимому, никто из них не хочет забирать меня в свое отделение, брать на себя ответственность. Тем более сахар подснизить так и не удалось. Температура тела скачет.
В итоге все же находится один адекватный врач – эндокринолог Масалыгина Галина Ивановна из больницы МОПРа. Она говорит, чтобы из меня убрали все трубки, так как это открытый вход для любых инфекций. Температура моментально в течение двух-трех дней приходит в норму. Не знаю, до чего они в итоге договорились, но решено временно перевести меня в терапевтическое отделение Семашко, а потом перевести в отделение эндокринологии МОПРа.
Перевод назначен на завтра и я с вечера весь в нетерпении. Мне выдают больничную одежду, я пытаюсь сползти с кровати, встать на ноги. Но они меня слушаются очень плохо. Стою неустойчиво, опираясь о кушетку, ноги словно ватные и дрожат. Забираю с собой все принадлежности, которыми я успел обрасти – пеленки, антисептики и бутилированную воду. Одна из молодых медсестер взъерошивает волосы на моей голове и говорит – удачи, Димка. И в кресле-каталке меня везут через улицу в другое отделение.
Летняя пора, светит Солнце, я радуюсь ему, радуюсь ветру, звукам, которые меня окружают.
До этого меня тоже несколько раз возили через улицу на МРТ головного мозга. Но это были лишь мгновения. Кстати, на МРТ тоже не было ничего выявлено. Хотя в выписке у меня стоят страшнейшие диагнозы, как то гнойный менингит мозга.
В терапевтическом отделении меня уже встречает папа, я ему очень рад. Первым делом принимаю душ и какое же это наслаждение. И уже не обращаю внимание на ржавую неустойчивую ванну, на неопрятность всей ванной комнаты в больничном отделении.
Я уже давно не стригся, за месяц нахождения в стенах больницы и еще до того. И прямо в палате папа обривает меня налысо, и какое же это счастье и облегчение.
Теперь уже я в окружении людей, с кем можно пообщаться, ко мне приходят мама, папа, бабушки, девушка.
В те дни я усиленно начинаю есть и, к счастью, могу выходить на улицу и дышать свежим чистым воздухом.
Теперь приходится ходить на ощупь, а так как в ногах сильная слабость - хожу не очень уверенно. Пройдусь немного по коридору или спущусь один пролет по лестнице и отдыхаю, а ноги дрожат.
Пациенты в отделении понимающие и во всём помогают.
Вспоминаю какого-то парня из соседней палаты, который, когда мне нужно было перейти в другое здание на процедуру, вел меня очень бережно и тщательно, а по возвращению, так как завтрак уже подходил к концу – влез без очереди и принес мне кашу с бутербродом и чаем.
Еще мама рассказывала, что, видя меня лысого, выходящего из душа, поддерживаемого папой и неуверенно перемещающегося по коридору, одна из посетительниц – цыганка – спросила у нее – ваш сын наркоман?
Как я уже писал выше из-за того что во время нахождения в реанимации в меня вливали черт знает что, у меня убили всю микрофлору ЖКТ, я испытывал сильнейшее расстройство желудка. В те дни и позже, когда меня уже привели в МОПРу, я целыми днями находился в сортире. И не нужно было слабительного, а укрепляющие, типа лоперамида, совершенно не помогали. Были моменты, когда уже в МОПРе стою в очереди на инсулин и уже нужно заходить в процедурный кабинет, я разворачивался и бежал в сторону туалета.
Не опускаю таких подробностей, дабы картина была более цельной, да и пишу больше для себя.
В Семашко я находился еще около трех дней, после чего собрал свои вещи, попрощался за руку с заведующим терапевтического отделения и меня на скорой повезли в другую больницу – МОПРа. Что меня ждало там, я не знал и это был очередной неизвестный отрезок моего пути, очередной пазл моей жизни.

@темы: 2015, больница, врачи, зрение, орел, семашко